Смог ли?

Конечно же, я не профессиональный критик. Он-то сразу бы определил стилистические особенности стихов Сергея Макарова (из книги «#смог», выпущенной Издательским центром МВГ), резидента движения «Другая среда». Я же, как прозаик, ищу в текстах смыслы, бьющие наотмашь своей афористичностью, и пытаюсь проследить психологические линии перемены мотиваций на протяжении всей подборки текстов. И кое-что иногда бросается в глаза сразу.

Образный язык стихов Сергея сложен. Чего стоит, например:

Улыбаются камни,
Когда волны, касаясь их ног,
Дарят брызгам свободу…

Здесь оживает неживое, здесь граница жизни и смерти становится зыбкой. Поэт, кажется, преодолевает присущий почти всем страх смерти и участвует в движении мира неравнодушно, активно:

Утро. Шаркаю.
Шершавой подошвой
сине-зелёному кругляшу
сообщаю вращение.

А надо мною — яркое…
Сочно-красное
до отвращения
Морщится солнце.

Зыбкость и неопределенность, и если ты сам вращаешь мир, то чем он, мир, поможет тебе в преодолении вечных вопросов и проблем?

Мне кажется, нет ни вчера, ни завтра,
Только сегодня в манто стекловатном,
В нём люди и чувства — цветные пятна,

А мир — неумытый витраж абстрактный.
Ссыпаются дни сквозь дыру в кармане,
Кто знал бы, как эту дыру зашить…

Проснувшееся самосознание понимает, что человек решает в своей судьбе немногое, если раскрывает глаза на Всё, на Всю Необъятную Вселенную. С удивлением оглядывает самое себя, не веря в возможность видеть со стороны:

Кто мы? Что за странные животные такие?
Внутри ущербные, снаружи злые.
Прячемся под шкурами бегемотьими,
Глаза отводим, притворяясь слепыми.

Говоря языком психологии (аналитической психологии), поэт еще не примирился с Тенью. Неприятное (как минимум), отвратное (как максимум) в человеческой природе не принято как данность, как зверь, которого надо обуздать и усмирить, вместо того, чтобы позволять ему нападки на окружающих, но, в первую очередь, на себя.

А потом, разгоняя воду,
Под себя подгребает берег
Ненасытное злое море.

И чудовищную природу,
Обнажая огнём истерик,
Повергает в объятья боли.

Знает ли автор, обычно такой жизнерадостный и приветливый, что даже удивляешься «черной полосе» в стихах, – знает ли Сергей, что с этого и начинается работа над собой? Признавать не мнимое несовершенство мира, которое таково лишь в наших глазах, а свою отчужденность от этого перелива красок и форм?

Покажите, где у быта ухо,
я хочу в него выстрелить.
Выставить счёт.
Пока мир мой не рухнул,
пока что-то ещё заставляет надеяться выстоять,
я хочу в него выстрелить, выстрелить, выстрелить.
Я хочу видеть, как быт падёт,
может, это поможет кожей горла не чувствовать нож.
И тоски колченогий ёж
зубы острые разомкнёт, понимая, как он ничтожен.

Поэта ранит быт. Ну что ж, не ново. Проще всего – вместе с вдохновением улететь в небеса. Сложнее всего – иметь мужество здесь, повседневно и ежечасно выстраивать Свой Мир, Свой Дом, стремиться устанавливать свои правила игры – быть творцом не только произведений искусства, но и всей своей судьбы.

Тоска. Много тоски. Так много, что врывающиеся вдруг строки о счастье не убеждают.

Вот я, например,
давно и надёжно счастлив,
но жизнь в современной системе требует частых
материальных вложений…

Туман и неопределенность, из которых вырываются шипы и когти боли – поэт собственными строками говорит о своей бессознательной ранимости. Путь, который мы проделали с ним через сборник, привел к невеселому финалу:

Рядом ты, и плевать, что стучит молоток.
По утрам мир обернут бумагою белой,
Но я знаю: внутри моё счастье… и СМОГ.

А здесь автор прав. Осознание – четкое и ясное, схватывающее все стороны явления, все черты характера близкого человека, который один с тобой посреди этих клубов отравленного воздуха – приход к нему стоит путешествия через дымы сокрытого и,.. может быть, запретного?

Надеюсь, это только облако тумана на пути.

Впереди еще целая жизнь.

Времени на осознание хватит.

Андрей Юрьев,
член Союза российских писателей

Нашли, что припомнилось?